| Скромный,
робкий учитель рисования и труда в дрогобычской гимназии успел вкусить сладость
литературной славы, прежде чем в ноябре 1942-го погиб от пули эсэсовца на одной
из улиц родного города. Его путь - если на миг забыть о трагической смерти - похож
на путь любого литератора любой страны или континента. Самоучка-провинциал начинает
с того, что пишет - и рисует - для себя и горстки ближайших друзей. Он переписывается
с такими же, как он сам, неизвестными начинающими художниками, делится с ними
своими мечтами, идеями, планами. Знакомясь с людьми, вхожими в настоящий художественный
мир, в мир настоящих издательств и известных писателей, он бывает совершенно ошеломлен
и не чурается лести - как, например, в письмах профессору-психологу Шуману (с
которым автор этой статьи встречалс в Кракове в шестидесятые годы - это был старик,
обреченный, по политическим, разумеется, причинам, на досрочное и полное расставание
с университетом). Затем, в основном благодаря протекции Зофьи Налковской,
талантливый гимназический учитель становится литературной сенсацией сезона, и
в числе его корреспондентов внезапно оказываются самые значительные фигуры предвоенной
польской культуры: Станислав Игнаций Виткевич (или Виткаций), Юлиан Тувим, Витольд
Гомбрович. Шульц знакомится с Болеславом Лесьмяном, поэтом, которым восхищается.
Переживает роман с Налковской. Ездит в Варшаву, где, по обыкновению тихий и робкий,
посещает литературные салоны. Посещает литературные салоны. Это означает,
что перед ним развертывается литературный театр предвоенной Варшавы: кафе и изысканные
квартиры, где встречаются, пока что на равных, будущие жертвы двух тоталитарных
режимов и будущие функционеры послевоенной огосударствленной литературы. Виткаций
покончит с собой в сентябре 1939-го, после вторжения Красной Армии на восточные
территории Польши. Гомбрович уедет в Аргентину, Тувим - в США. Налковска станет
официальной представительницей коммунистического литературного истэблишмента,
похожей будет и судьба Тадеуша Брезы. Но, став известным и признанным, Бруно
Шульц не забывает своих прежних корреспондентов, а особенно корреспонденток. Он
пишет длинные письма Деборе Фогель, Романе Гальперн и Анне Плоцкер - каждую из
них ждет впоследствии гибель в различных эпизодах холокоста. Произведения
Шульца публиковались в лучших издательствах и в самом известном еженедельнике
- «Вядомости литерацке». Правда, он подвергался нападкам и со стороны агрессивных
марксистских критиков, которым казался недостаточно реалистичным, и со стороны
крайне правых публицистов, для которых был слишком евреем, но эти нападки ничем
ему не угрожали. Парадоксально, но Шульца, художника, воспевающего провинцию,
в литературном мире поддерживал и оберегал центр. Поездки в Варшаву - гегельянскую,
как любая столица, - придают некое напряжение жизни и размышлениям Шульца, столичные
звезды производят на него впечатление - в одном из писем он, например, не преминул
заметить, что познакомился со знаменитым режиссером Рышардом Ордыньским. Тем не
менее он всегда с облегчением возвращаетс в провинциальный Дрогобыч. Правда, мысль
о переезде в Варшаву не оставляет его, но пока что не мешает неизменно возвращатьс
в родной город. Корреспонденты Шульца - это зачастую люди, испытывающие
затруднения с самоидентификацией, многие из них балансируют на грани заболевания,
иногда они колеблются между двумя языками, идиш и польским, не чувствуют уверенности
в своем художественном выборе, ощущая тягу к музыке и живописи не меньшую, чем
к литературе. Они близки Шульцу, поскольку и ему не чужды колебания между графикой
и прозой, между семейной жизнью и творческим одиночеством, между польской и немецкой
литературой (ведь он обожал Рильке и Томаса Манна), между Дрогобычем и Варшавой.
Именно внутренний разлад придал своеобразие его видению мира. Даже в конце 30-х
годов, удостоившись Золотого лавра Польской литературной академии, писатель не
переставал понимать своих полных противоречивых стремлений, не сумевших реализовать
себя корреспондентов. Сам Шульц добилс признания, совершил обязательное паломничество
в Париж, вел переговоры о переводе своих книг на другие языки; тем не менее он
охотно поддерживал контакты с давними знакомыми, поскольку их дилеммы и конфликты
были знамением периферии, провинциальности, пограничь - а связь с провинцией была
Шульцу необходима как воздух. Единственное, что он яростно, невзирая ни
на что, отстаивал, это значимость, важность духовного мира. Когда в провокационном,
написанном по заказу литературного журнала письме Шульца подверг критике его литературный
союзник, Витольд Гомбрович, утверждая, что для пресловутой «докторовой жены с
улицы Вильчей» художественный мир прозы Шульца не может обладать никакой реальностью,
что, на взгляд этой воплощающей здравомыслие особы, автор «Лавок пряностей» «притворщик»,
Шульц дал резкий и решительный ответ. Ценность духовного мира может быть подорвана
депрессией, отчаянием, сомнением, злыми нападками критика, но только не мифической
«докторшей с Вильчей». Тут пути друзей расходятся: Гомбровича волнует проблема
ценности искусства для филистера, глупца, идиота, он может смотреть на литературу
отчужденно, задаваться вопросами о ее социологическом статусе, в то время как
Шульц существует в хрупкой башне из слоновой кости (а может быть, из корицы?)
и не хочет ни на мгновение покидать ее. Письма Шульца чаще всего касаются
извечной темы: как сохранить напряженную духовную жизнь, которой вечно мешают
тривиальные житейские обстоятельства и угрожает меланхолия. Шульц, как и многие
художники, в письмах выражает беспокойство о судьбе своего творчества. Сейчас
мы видим судьбу Бруно Шульца с перспективы его нелепой гибели в дрогобычском гетто,
и тень этой гибели ложитс на весь его жизненный путь. Однако в его биографии было
много обычных, нормальных событий. Чем-то необычайным был, разумеется, его талант,
колдовская способность преображать банальность в магию. И именно здесь у Шульца,
как и у большинства известных писателей, возникают тревога, страх, что ему не
хватит времени, вдохновения, что его поглотит изнурительный учительский труд. Кем
был Бруно Шульц «в социологическом плане»? Провинциальный Дрогобыч преобразился
в его прозе в некий Багдад, в экзотический город из сказок «Тысячи и одной ночи»,
да и сама жизнь писателя, которой коснулась та же самая волшебная палочка, не
поддаетс классификации. Если бы он не писал и не рисовал, он оставалс бы только
печальным учителем рукоделия родом из еврейского middle class, незадачливым потомком
купеческой семьи, фантазером, пишущим длинные письма другим таким же фантазерам.
Но поскольку он был так талантлив в своем рисовании и письме, он вышел за социальные
рамки; он покинул тот особый слой общества, типичный для межвоенной Польши, интеллигенцию,
а точнее - ту часть интеллигенции, котора не могла и не хотела включиться в жизнь
страны, не была принята и не принимала сама временной реальности Второй Речи Посполитой
и зачастую мечтала о воплощении политической, левой утопии. А утопия Шульца
не заставила себя ждать, она жила в его воображении, на кончике его пера, в его
эпитетах и синекдохах. К произведениям Шульца не нужно ключа: в его книгах рассказано
почти все, вплоть до эротической одержимости, к которой он относилс так же просто
и по-свойски, как другие к сенной лихорадке или мигрени. Проза Шульца реагирует
чаще всего на импульсы чисто поэтического толка. Вопросы, на которые он «отвечает»
в своем творчестве, - это вопросы поэта-метафизика, стремящегося узнать, в чем
сущность весны, дерева, дома. Поразительно его желание получить окончательные
ответы. В этих философско-поэтических устремлениях мы можем проследить духовную
генеалогию Шульца. Его творчество вырастает из неоромантического, антипозитивистского
и антинатуралистического кризиса, порожденного частично Бергсоном и Ницше, но
являющегося также реакцией на все более заметное доминирование точных наук. Этот
неоромантический кризис, сопровождавшийся (несмотр на то, что «Бог умер») стремлением
к какой-то неопределенной религии, породил в Центральной Европе множество поэтов
и писателей, охваченных метафизической лихорадкой, авторов мистических трактатов
и повестей, с самых первых страниц посягающих на тайну бытия. Можно и не добавлять,
что многие из них потерпели творческий крах. Иногда удача сопутствовала тем, кто
запоздал, кто был медлительнее и терпеливее других, кто в конце концов отыскал
собственный язык, собственный метод, свою персональную метафизику. Такими ветеранами
неоромантического кризиса - апогей которого пришелся на рубеж столетия - были
крупные европейские писатели, например, Роберт Музиль, да и Рильке, завершивший
свои «Дуинские элегии» уже в другую эпоху, к тому времени как в Париже уже появился
вестник духа джаза, спорта и лаконичности Эрнест Хемингуэй. Опоздание может
оказаться благом, и наверняка оно стало благом для Шульца. Такими же, как и он,
«опоздавшими» в польской литературе были Виткаций и Лесьмян. Случай Шульца, однако,
особый: метафизический подход, вымысел уравновешивается в его произведении топографической
и семейной реальностью, из которой автор «Санатория» черпает целыми горстями,
как бы памятуя, что литература слагается из души и тела и что неоромантическая
тоска по конечным, абсолютным элементам мира должна прийти в соприкосновение,
столкнуться с жестким, немилосердно провинциальным бытом. Этот жесткий партнер
шульцевской мистики - Дрогобыч, маленький город неподалеку от Львова, город, которого
Шульц не выбирал, как не выбирают собственного тела или лица, генов или веснушек.
Шульц родился в Дрогобыче, городе таком же скромном, как его, шульцевский, собственный
облик. В Дрогобыче жило и его воображение, воображение необычайно богатое, выполнявшее
сразу две задачи, славословя, возвеличивая, превознося, восхваляя обожаемый город
и в то же время позволяя покинуть его! Перевоплощая тесный и грязный Дрогобыч
- в котором, наверное, хороши были лишь полузаброшенные сады, черешни, подсолнухи,
покосившиеся заборы, - в необыкновенный, изумительный город, Шульц мог попрощаться
с ним и уйти (exit Шульц). Уйти в мир воображения, не причинив городу обиды, напротив,
вознес его необыкновенно высоко. Сейчас даже в Нью-Йорке что-то известно о Дрогобыче,
об уже не существующем Дрогобыче - и все это благодар высочайшему взлету фантазии
скромного учителя рисования и труда. К тому же уцелел лишь Дрогобыч, созданный
Шульцем. Старинный городок с крутыми улочками, где было множество еврейских лавчонок,
исчез с лица земли. Существует лишь советский Дрогобыч, который, как почти любой
советский город, являет собой шедевр соцреализма, что, применительно к урбанистике,
означает необычайное сходство застройки с огромными казармами. Излюбленные
темы шульцевских размышлений - это времена года, особенно когда они проплывают
над сонными провинциальными городками. Столица живет собственной нервной жизнью,
эгоистически сосредоточившись на самой себе, тогда как провинция - именно то место,
где периферийная, разбавленная цивилизация поддерживает диалог с космосом, с природой.
В рассказе «Осень» Шульц характеризует лето как время утопии, щедрое и богатое,
которое много обещает, но не в силах сдержать обещаний, потому что у порога уже
дожидаетс скупая и суровая осень, которая отнюдь не собирается выполнять обязательства
щедрого лета. Образы утопического лета и сменяющей его жестокой, циничной
осени как бы провоцируют представить подобным образом и жизнь Шульца, в которой
за напряженным творческим трудом последовала трагическая гибель, и судьбы европейской
литературы, которая наслаждаетс игрою воображения, но дважды привлечена к ответу
осенью-историей; сначала - предупреждение в виде первой мировой войны, а затем
решительный удар - вторая мировая с ее массовыми убийствами и позорным тоталитаризмом. Жизнь
- и творчество - Шульца укладываются в схему лето/осень, как будто духу европейской
литературы был необходим кто-то, кто и судьбой и творчеством подтвердил бы общее
развитие событий, переход от эпохи воображения к эпохе уничтожения. Язык
Шульца, поэтический и расточительно щедрый, отличается в то же время необыкновенной
точностью. На языковом уровне проявляется та же самая особая комбинация оксюморонных
свойств, которая вообще характерна для художественной позиции Шульца: метафизическая
страсть в сочетании со склонностью к подробностям, вещам частным, сугубо индивидуальным. У
Шульца появляются - вкраплениями в поэтическую языковую ткань - предостережения
о неотвратимости осени/гибели. Воплощенное здравомыслие, Аделя, напоминает Терезу
из романа Канетти «Ослепление», на мир воображения посягают профаны. То же и в
письмах: внутреннему напряжению, творческим порывам угрожает скука школьных занятий,
неизбежность невеселых житейских обязанностей. Существуют злые духи и духи добрые;
мир полон тайн; бродяга, укрывшийся в саду, может оказаться языческим богом, Паном.
Но Шульц не пророк. Он не предсказывает ни войны, ни собственной гибели. Его послание
ненавязчиво и открывается только тому, кто читает его с доверием. Критикам оно
недоступно. Ведь Шульц отличался сдержанностью и ничего не провозглашал. Он был
сдержаннее Кафки. Искусство составляло для него величайшую радость, акт самовыражения
и расширения возможности видения, говорения, установления связи между отдаленными
вещами. Оно не было ни политическим, ни даже философским высказыванием; вся «философия»
Шульца - это птица, которая может жить лишь в одной клетке - в его воздушной прозе. Источник:
«Иностранная литература» 1996, №8 | |