| Как
бывший львовянин, а теперь москвич, немного переводивший Шульца (первый русский
перевод, опубликованный в августе 1989-го в рижском «Роднике») и кое-что о нем
написавший, я могу поделиться своим пониманием того, как воспринимаются фигура
и творчество Бруно Шульца на Украине и как — в России. Говоря коротко, на Западной
Украине либеральными кругами — апологетически, а националистическими — резко отрицательно,
в России же культурным мэйнстримом — весьма дистанцированно, а частью культурного
маргиналитета — с энтузиазмом. (Чтобы изложить свои соображения, не отнимая много
времени, я вынужден идти на некоторое упрощение и огрубление — надеюсь, это будет
воспринято с пониманием.) Для значительной части культурного слоя Западной
Украины Шульц не столько польский писатель и иудей, сколько галичанин — культурный
герой Галиции и ее полпред в мировом контексте. И в этом есть свой резон: порой
территория, география, общность исторических судеб значат не меньше, чем общности
культурная, языковая и этническая. Националистические круги Западной Украины,
напротив, стремятся к изоляционизму — им не нужен мост в большой мир, который
посмеется над их компенсаторной мегаломанией. (Это не анекдот — негативная реакция
львовских народных депутатов на предложение молодых либералов в середине 90-х
установить памятник уроженцу Львова писателю Захер-Мазоху мотивировалась так:
«Они хотят, чтобы мы, украинцы, не только мучались, но еще и кайф от этого ловили».) Если
позволить себе электротехническую аллегорию: Шульц для украинской культуры — своеобразный
разъем или переходник, подключающий ее к польской культуре и проблематике западноевропейского
модернизма в его центральноевропейской версии (более депрессивной, фаталистичной,
даже суицидальной — поскольку сравнительно небольшим центральноевропейским народам
и странам суждено было играть в европейской политической истории Нового времени
преимущественно роль «пешек», как это ни прискорбно). На востоке таким разъемом,
подключающим украинскую культуру к русской, является фигура Гоголя. И что характерно,
это самые фантазматические писатели, порожденные территориями, входящими в состав
сегодняшней Украины. Можно отнестись к ним как к западному и восточному полюсам
в культуре, а можно и как к явлениям маргинальным. Потому что уже для Киева (не
говоря о юге и востоке Украины) Шульц не значит столь много, как для галичан. И
совсем уж прохладное, заторможенное, чтобы не сказать отчужденное отношение к
нему в широких культурных слоях Москвы. При том, что именно в Москве (а это не
город, а по многим признакам особая «страна в стране») весьма активно неформальное
«шульцевское лобби». Если говорить о персонах, это в первую очередь Асар Эппель
— в 90-е годы основной переводчик практически полного корпуса произведений Бруно
Шульца на русский язык. Здесь наличествует один очень любопытный момент. Эппель
— оригинальный прозаик, один из самых интересных новеллистов современной России,
коренной москвич и еврей по национальности — вырос в одной из бесчисленных т.н.
слобод довоенной и послевоенной Москвы, в Останкине. Знакомство с творчеством
Бруно Шульца, как мне кажется, оказало ему неоценимую услугу как прозаику. Фантасмагорический
и вегетирующий стиль дрогобычского писателя оказался настолько созвучным сохранившемуся
у него ощущению родной околицы, давно поглощенной многомиллионным городом, что
это могло спровоцировать порождение некого параллельного шульцевскому стиля, совершенно
оригинального и идеально подходящего для литературного воссоздания замкнутого
мирка — канувшего вневременного «местечка» своего детства. Ключевое слово здесь
«местечко» — и я к нему еще вернусь. Отмечу только, что Эппель-прозаик занимает
особое место в русской культурной и литературной традиции — сродни месту Бабеля,
скажем. Другой случай заинтересованного и пристрастного отношения к фигуре
и творчеству Бруно Шульца еще более любопытен, поскольку никак не мотивирован
биографически. Это другой коренной москвич, известный социолог Борис Дубин — интеллектуал
и переводчик полного Борхеса и целого ряда значимых фигур литературы европейского
модернизма. В его лице можно персонифицировать одно из ответвлений русского культурного
мэйнстрима — в России таких людей называют «западниками». С тем только существенным
отличием от традиционно понимаемых «западников», что Дубин стремится не к растворению
русского культурного мира в западноевропейском, а к выявлению и созданию контекста
для ведения продуктивного диалога при сохранении всех идейных и конституциональных
различий — если он и космополит, то именно «русский космополит». Чтобы задать
рамки моей мысли и перейти к ее изложению, этих двух фигур, пожалуй, достаточно.
(В скобках оставим весьма некритичную в культурном отношении русскую еврейскую
диаспору, столь же некритичный и эпигонски настроенный круг любителей австро-венгерского
культурного космоса, более чем многочисленный слой маргиналов, для которых любая
фигура — лишь повод и инструмент для передела сфер влияния, а также литературных
гурманов.) Моя простая мысль заключается в том, что весьма сдержанное отношение
к Бруно Шульцу в России мотивировано конституционально. К сожалению, и культурно,
и биографически Шульц оказался в роли разменной монеты в историческом противостоянии
большого и малого миров, если понимать их метафизически. К сожалению также, я
не профессиональный философ, чтобы дать четкую дефиницию этих миров, — я делюсь
только своим видением и деполитизированным представлением. Шульц — гений малого
мира, в котором вырастает почти каждый из нас (и возможно, предпочел бы в нем
остаться, не будь в нем так душно), и заложник большого, который до каждого из
нас рано или поздно добирается. Никому за последние сотни лет не удалось умереть
в той же стране, в которой он родился (причем от суммы перемен люди мрут не меньше,
чем в результате войн). Шульц стремился творчески раздвинуть свой малый мир до
пределов большого («Метель» [«Wichura»], «Весна», «Санатория для усопших») и поплатился
жизнью за самоуправство. Как вывести из клинча большой и малый, подростковый
и взрослый, открытый и замкнутый, партикулярный и божий, глобальный и антиглобалистский
миры — местечко и универсум, — я не знаю. Знаю только, что каждому придется отвечать
за то, что натворили все (и пусть никто не говорит «меня там не было 19 ноября»*).
Знаю еще, что если малый и большой миры не сделают хотя бы по полшага навстречу
друг другу, все будет продолжаться по-прежнему (если не закончится преждевременно). При
столкновении большого и малого миров Шульц погибнет неизбежно. Но он задохнется
и выродится до размера полевой мыши, если они совсем разминутся — здесь и сейчас. Варшава,
18-19 октября Источник: "Новая Польша", №4- 2004 | |